Неточные совпадения
— Представь себе, скоропостижно! — заторопилась Пульхерия Александровна, ободренная его любопытством, — и как раз в то самое время, как я тебе письмо тогда отправила, в тот самый даже день! Вообрази, этот
ужасный человек, кажется, и был причиной ее
смерти. Говорят, он ее ужасно избил!
В сознании о
смерти и в ощущении присутствия
смерти всегда для него было что-то тяжелое и мистически
ужасное, с самого детства; да и давно уже он не слыхал панихиды.
Я вспомнил, как накануне она говорила отцу, что
смерть maman для нее такой
ужасный удар, которого она никак не надеется перенести, что она лишила ее всего, что этот ангел (так она называла maman) перед самою
смертью не забыл ее и изъявил желание обеспечить навсегда будущность ее и Катеньки.
«И стыд и позор Алексея Александровича, и Сережи, и мой
ужасный стыд — всё спасается
смертью. Умереть — и он будет раскаиваться, будет жалеть, будет любить, будет страдать за меня». С остановившеюся улыбкой сострадания к себе она сидела на кресле, снимая и надевая кольца с левой руки, живо с разных сторон представляя себе его чувства после ее
смерти.
— Вот смерть-то
ужасная! — сказал какой-то господин, проходя мимо. — Говорят, на два куска.
Чувство это теперь было еще сильнее, чем прежде; еще менее, чем прежде, он чувствовал себя способным понять смысл
смерти, и еще
ужаснее представлялась ему ее неизбежность; но теперь, благодаря близости жены, чувство это не приводило его в отчаяние: он, несмотря на
смерть, чувствовал необходимость жить и любить.
«Теперь уже поздно противиться судьбе моей; воспоминание об вас, ваш милый, несравненный образ отныне будет мучением и отрадою жизни моей; но мне еще остается исполнить тяжелую обязанность, открыть вам
ужасную тайну и положить между нами непреодолимую преграду…» — «Она всегда существовала, — прервала с живостию Марья Гавриловна, — я никогда не могла быть вашею женою…» — «Знаю, — отвечал он ей тихо, — знаю, что некогда вы любили, но
смерть и три года сетований…
Он в тот
ужасный день меня почти от
смерти спас, придя ко мне ночью.
Так что об «
ужасном происшествии» она просто даже позабыла, и только уж ложась в постель и вдруг вновь вспомнив о том, «как близка была от
смерти», она проговорила: «Ах, это ужасно, ужасно!» Но тотчас же заснула самым крепким и сладким сном.
Ипполит скончался в
ужасном волнении и несколько раньше, чем ожидал, недели две спустя после
смерти Настасьи Филипповны.
Вечером того дня, когда труп Жени увезли в анатомический театр, в час, когда ни один даже случайный гость еще не появлялся на Ямской улице, все девушки, по настоянию Эммы Эдуардовны, собрались в зале. Никто из них не осмелился роптать на то, что в этот тяжелый день их, еще не оправившихся от впечатлений
ужасной Женькиной
смерти заставят одеться, по обыкновению, в дико-праздничные наряды и идти в ярко освещенную залу, чтобы танцевать петь и заманивать своим обнаженным телом похотливых мужчин.
По требованию родителей было произведено судебно-медицинское вскрытие умершей; все ее внутренние органы оказались совершенно нормальными, как я и нашел их при исследовании больной перед хлороформированием; и тем не менее —
смерть от этой
ужасной идиосинкразии, которую невозможно предвидеть.
Но для матери вскрытие ее ребенка часто составляет не меньшее горе, чем сама его
смерть; даже интеллигентные лица большею частью крайне неохотно соглашаются на вскрытие близкого человека, для невежественного же бедняка оно кажется чем-то прямо
ужасным; я не раз видел, как фабричная, зарабатывающая по сорок копеек в день, совала ассистенту трехрублевку, пытаясь взяткою спасти своего умершего ребенка от «поругания».
— Ты думаешь, что Бог не примет тебя? — продолжал я с возрастающей горячностью. — Что у него не хватит для тебя милосердия? У того, который, повелевая миллионами ангелов, сошел, однако, на землю и принял
ужасную, позорную
смерть для избавления всех людей? У того, кто не погнушался раскаянием самой последней женщины и обещал разбойнику-убийце, что он сегодня же будет с ним в раю?..
Нет, я, заболевший этой
ужасной болезнью, предупреждаю врачей, чтобы они были жалостливее к своим пациентам. Не «тоскливое состояние», а
смерть медленная овладевает морфинистом, лишь только вы на час или два лишите его морфия. Воздух не сытный, его глотать нельзя… в теле нет клеточки, которая бы не жаждала… Чего? Этого нельзя ни определить, ни объяснить. Словом, человека нет. Он выключен. Движется, тоскует, страдает труп. Он ничего не хочет, ни о чем не мыслит, кроме морфия. Морфия!
Вы увидите, как острый кривой нож входит в белое здоровое тело; увидите, как с
ужасным, раздирающим криком и проклятиями раненый вдруг приходит в чувство; увидите, как фельдшер бросит в угол отрезанную руку; увидите, как на носилках лежит, в той же комнате, другой раненый и, глядя на операцию товарища, корчится и стонет не столько от физической боли, сколько от моральных страданий ожидания, — увидите
ужасные, потрясающие душу зрелища; увидите войну не в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знаменами и гарцующими генералами, а увидите войну в настоящем ее выражении — в крови, в страданиях, в
смерти…
— Ничего я не вижу
ужасного. Если мы с тобой выше предрассудков считать позорным для достижения богатства и блеска решиться на убийство мешающих нам людей, то ускорить естественную
смерть и подавно должно для нас быть по меньшей мере безразличным.
И важна здесь не боль, не
смерть, не насилие, не брезгливое отвращение к крови и трупу, — нет,
ужаснее всего то, что вы отнимаете у человека его радость жизни.
«Если бы человек и мог не бояться
смерти и не думать о ней, — одних страданий,
ужасных, бесцельных, ничем не оправдываемых и никогда не отвратимых страданий, которым он подвергается, было бы достаточно для того, чтобы разрушить всякий разумный смысл, приписываемый жизни», — говорят люди.
Мне не нравилось, как все они говорят; воспитанный на красивом языке бабушки и деда, я вначале не понимал такие соединения несоединимых слов, как «ужасно смешно», «до
смерти хочу есть», «страшно весело»; мне казалось, что смешное не может быть
ужасным, веселое — не страшно и все люди едят вплоть до дня
смерти.
Другие смотрят на это явление как на нечто
ужасное, жестокое, но как на неизбежное и роковое, как болезнь или
смерть.
Он прав, он прав; везде измена зреет —
Что делать мне? Ужели буду ждать,
Чтоб и меня бунтовщики связали
И выдали Отрепьеву? Не лучше ль
Предупредить разрыв потока бурный
И самому… Но изменить присяге!
Но заслужить бесчестье в род и род!
Доверенность младого венценосца
Предательством
ужасным заплатить…
Опальному изгнаннику легко
Обдумывать мятеж и заговор,
Но мне ли, мне ль, любимцу государя…
Но
смерть… но власть… но бедствия народны…
Он лег навзничь и стал совсем по-новому перебирать всю свою жизнь, все то, чем он жил, и ясно увидел, что все это было не то, все это был
ужасный, огромный обман, закрывающий и жизнь и
смерть. Это сознание увеличило, удесятерило его физические страдания».
У осужденного на
смерть своя психология. В душе его судорожно горит жадная, все принимающая любовь к жизни. Обычные оценки чужды его настроению. Муха, бьющаяся о пыльное стекло тюремной камеры, заплесневелые стены, клочок дождливого неба — все вдруг начинает светиться не замечавшеюся раньше красотою и значительностью. Замена
смерти вечною, самою
ужасною каторгою представляется неоценимым блаженством.
«В сознании о
смерти и в ощущении присутствия
смерти всегда для Раскольникова было что-то тяжелое и мистически-ужасное с самого детства».
Умирает Николай Левин. Он страстно и жадно цепляется за уходящую жизнь, в безмерном ужасе косится на надвигающуюся
смерть. Дикими, испуганными глазами смотрит на брата: «Ох, не люблю я тот свет! Не люблю». На лице его — «строгое, укоризненное выражение зависти умирающего к живому». Умирать с таким чувством —
ужаснее всяких страданий. И благая природа приходит на помощь.
А
смерть наваливается все плотнее. Ивану Ильичу кажется, что его с болью суют куда-то в узкий и глубокий черный мешок, и все дальше просовывают и не могут просунуть. Он плачет детскими слезами о беспомощности своей, о своем
ужасном одиночестве, о жестокости людей, о жестокости бога, об отсутствии бога.
— Теперь нет… Удар при известии о
смерти Коры случился с ним при нем, и вот уже неделя, как я каждый день хожу навещать его… Он до сих пор не приходил в себя… Я его не лечу… Его лечит врач, приглашенный г-жею Ботт… Это человек знающий и серьезный, который, конечно, не позволит перенести больного… Я сам, признаюсь, несмотря ни на что, воспротивился бы этому… Болезнь Владимира тяжелая, не дающая надежды, но требующая большой предосторожности, у ней два исхода и оба
ужасные:
смерть или сумасшествие.
Глухой шепот пробежал по толпе; передние стали пятиться назад, задние полезли вперед, следуя народной пословице: «на людях и
смерть красна», каждый прижимался к своему соседу, и, несмотря на
ужасную тесноту, один Кирша вышел вперед.
Это инстинктивное стремление бывает так сильно, что не видавши трудно поверить: несмотря на
ужасную быстрину, с которою летит спертая полая вода, вырываясь в вешняках или спусках из переполненных прудов, рыба доходит до самого последнего, крутого падения воды и, не имея уже никакой возможности плыть против летящего отвесного вниз каскада — прыгает снизу вверх; беспрестанно сбиваемые силою воды, падая назад и нередко убиваясь до
смерти о деревянный помост или камни, новые станицы рыб беспрестанно повторяют свои попытки, и многие успевают в них, то есть попадают в пруд.
Ты права! что такое жизнь? жизнь вещь пустая.
Покуда в сердце быстро льется кровь,
Всё в мире нам и радость и отрада.
Пройдут года желаний и страстей,
И всё вокруг темней, темней!
Что жизнь? давно известная шарада
Для упражнения детей;
Где первое — рожденье! где второе —
Ужасный ряд забот и муки тайных ран,
Где
смерть — последнее, а целое — обман!
Я воображал, что иду на
смерть, пасть жертвой за Ганувера и Молли, но умереть в юбке казалось мне
ужасным концом.
Но мысль расстаться с ним, как бы то ни было, хоть
смертью, для нее
ужаснее всего.
Злодей собирался дорезать своего врага по суставам, зашевелил уши в знак торжества, но, поймав на лету
ужасный взгляд Волынского и движение его руки к огромному медному шандалу, постигнув в этом взгляде и движении верную себе
смерть, спешил униженно поклониться и присовокупил...
Он, облокотясь, с удивлением осматривал всю эту
ужасную обстановку, этих
ужасных, грязных оборванцев, обреченных на медленную
смерть и загнанных сюда обстоятельствами.
Всё равно… они все ведут к
смерти; — но я не позволю низкому, бездушному человеку почитать меня за свою игрушку… ты или я сама должна это сделать; — сегодня я перенесла обиду, за которую хочу, должна отомстить… брат! не отвергай моей клятвы… если ты ее отвергнешь, то берегись… я сказала, что не перенесу этого… ты будешь добр для меня; ты примешь мою ненависть, как дитя мое; станешь лелеять его, пока оно вырастет и созреет и смоет мой позор страданьями и кровью… да, позор… он, убийца, обнимал, целовал меня… хотел… не правда ли, ты готовишь ему
ужасную казнь?..
Я должен вам признаться, милые слушатели, что Борис Петрович — боялся
смерти!.. чувство, равно свойственное человеку и собаке, вообще всем животным… но дело в том, что
смерть Борису Петровичу казалась
ужаснее, чем она кажется другим животным, ибо в эти минуты тревожная душа его, обнимая все минувшее, была подобна преступнику, осужденному испанской инквизицией упасть в колючие объятия мадоны долорозы (madona dolorosa), этого искаженного, богохульного, страшного изображения святейшей святыни…
Торг не состоялся, и, казалось, тем дело и кончилось, как вдруг, через месяц, графский скрипач затеял
ужасное дело: под своею ответственностью он подал на моего отчима донос, в котором доказывал, что отчим виновен в
смерти итальянца и умертвил его с корыстною целью: овладеть богатым наследством.
Спасение ближнего, друга, сестры, невесты, от бесчестья, от погибели, здесь и на том свете, спасение всего семейства ее от позора, престарелого отца от преждевременной
смерти, себя самого, может быть, от
ужасного греха убийства не есть ли тоже цель высокая, достойная и великих пожертвований?
И заплакал он слезами притворными. Но страх его был искренен. Он боялся, чтобы Андрей Васильевич не умер в первый день заточения и чтобы
смерти этой не причли ему в вину. Зарезать, удушить, отравить — таких мер никогда не брал он с своими пленниками: он считал это грехом
ужасным. Обыкновенно морил он их медленною
смертью в цепях, предоставляя срок жизни их богу: тут еще нет греха.
Слово «поле» омрачило дом Образца, и без того несветлый; это слово отозвалось, будто удар ножа, в сердце Анастасии, знавшей, что она виновница
ужасной вражды между отцом ее и Мамоном и может быть виною братниной
смерти. Слово «поле» долго ходило по домам, как в наши дни ходит роковая карточка с черными каймами и с изображением мертвой головы. Прохожие, идя мимо домов Образца и Мамона, слышали уж в них пение по усопшем.
Да, завтра был день великий для Антона. Друзья его знали, что старый царевич-татарин вышел из
ужасной летаргии, в которую погрузила его
смерть сына, и готовился за голову его требовать у Ивана Васильевича примерного мщения. Завтра во что бы ни стало надо было спасти жертву его.
Наконец рассказал ей свою историю с Фиоравенти, это наслание на него божие, напомнил ей ее муки, приготовления к
смерти, явление итальянца и каким образом он, для спасения ее, приступил к
ужасной клятве, полагая, что корыстолюбивый врач хотел требовать только непомерной платы за свои труды.
Москворецкий мост, в виду которого происходило
ужасное зрелище, кряхтел под народом; перила, унизанные им, ломились от тяжести напора. Напрасно старики и недельщики остерегали смельчаков, слышались только отважные голоса русского фатализма: «Двух
смертей не бывать, одной не миновать». И вслед за тем перила затрещали и унесли с собою десятки людей на лед Москвы-реки. Многие ушиблись до
смерти.
И что еще
ужаснее, он будет невольной причиною
смерти ближнего…
Остается мне исполнить тяжкий долг — отдать отчет в тех проявлениях
ужасного состояния Лизы, когда она получила через Кирилла и Евгению Сергеевну роковую весть о
смерти Владислава.
Убить просто француза — казалось для русского крестьянина уже делом слишком обыкновенным; все роды
смертей, одна другой
ужаснее, ожидали несчастных неприятельских солдат, захваченных вооруженными толпами крестьян, которые, делаясь час от часу отважнее, стали наконец нападать на сильные отряды фуражиров и нередко оставались победителями.
Он действительно болел:
ужасная и внезапная
смерть Олухова сильно поразила его, так как он сам в пьяном виде очень легко мог черт знает откуда и черт знает зачем кувырнуться вниз головой.
Это и есть тот день, от которого в виду
смерти станешь спрашивать: «Куда деться? куда деваться?» Этот день бел, как освещенное солнцем сжатое поле, на котором нет ни жнецов, ни птиц, уносящих колосья; на котором не слышно ни детского плача, ни жалоб клянущей жизнь плоти, ни шелеста травы, ни стрекота букашек — все мертво и тихо, как в опаленной долине Иерихона, и над всем этим безмолвием шагает, не касаясь ногами земли, один
ужасный призрак.
Домашние проливали слезы, слушая эту
ужасную исповедь сердца доселе скромной, стыдливой девушки, которая в состоянии здравого рассудка предпочла бы
смерть, чем сказать при стольких свидетелях половину того, что она произнесла в помешательстве ума. Казалось, мать ее сама поколебалась этим зрелищем и показала знаки сильнейшей горести; но это состояние души ее было мгновенное. Она старалась прийти в себя и устыдилась своей слабости — так называла она дань, которую заплатила природе.